Александр Фёдоров: Development Hell. Глава 3 и 4.

fc1b7ed269a19a599c3677ca00f31bee

Краткое содержание первых серий. Наш автор Minimus Textus написал фантастический роман про съемки некоего фильма. Мы решили, почему бы не опубликовать его? Учитывая выходные дни, вот сразу две главы, из которых вы узнаете об опасностях берез с Ччча, как Эйзен влипла в Джонни и в неприятности, а также познакомитесь с одним очень важным персонажем.

Глава первая.
Глава вторая.

Идея

Глава третья

Отец Зайль построил особняк в довольно приличном районе, с большим количеством зелени и свободного пространства. Кто-то по глупости, или по злому умыслу, решил, что здесь отлично приживутся березы с Ччча, и теперь маленькая старушка, размахивая механической рукой с вмонтированным пулеметом, отчаянно пыталась вырваться из крепкой хватки дерева. Мимо проплыл выходец с Прайма-1, весело улыбнулся ей, приподняв шляпу, и тут же провалился в неожиданно возникшую псевдофизическую дыру в асфальте. Спустя две секунды он свалился откуда-то сверху прямо перед Эйзен, отряхнулся и, пожелав приятного дня, отправился дальше по своим делам.

Нью-Край был не самым безопасным городом, и Эйзен признавала это первой. Регулярно возникали новые банды и группировки, проходили кровавые разборки. Если криминальные элементы Нью-Края до вас не добирались, то всегда был шанс у мутантов, живущих под ним, хотя сама Эйзен считала их всего лишь городскими легендами [некоторые мужики, не пользующиеся успехом у противоположного пола, любили приврать в барах о том, как они пришли снизу, как умеют стрелять лазерами из глаз и всякую чушь про металлические скелеты]. Но планомерное здешнее безумие начинало нервировать даже на ее. Словно кто-то специально, именно на этом месте высадил особенный сорт сумасшествия. Размышляя над этим, Эйзен как раз подошла к бару.

Рядом с дверью, заливаясь слезами, некий ксенос уничтожил верхнюю часть своего тела, засыпав в рот целую банку громко кричащих таблеток. Стараясь не касаться красной слизи, Робертс толкнула дверь.

Бар являлся приличным ровно настолько, чтобы сгодиться для портовых бродяг в Нью-Крае, но здесь подавали приличный виски, свет всегда приглушали, а автомат играл что-то ненавязчивое. Эйзен сидела за барной стойкой, наблюдая за меланхоличным четырехруким барменом и начала расслабляться. Пока рядом не уселся кто-то очень потный, толстый, пахнущий дешевым одеколоном.

— На вашем стуле, на этом самом раньше сидел сам Тонни Мо.
— Кто?
— О, Тонни Мо. Знаменитый певец. Видели ту груду кирпича, где играют детишки? Раньше там находился очень популярный клуб «Пако», где постоянно играл Тонни. Пел и показывал номера. Смешной был парень. После выступления он садился на этот самый стул и напивался, рассказывая, какие мы все уроды, как он нас всех ненавидит и готов сжечь заживо.
— Отличный парень. – Эйзен осушила стакан, и жестом заказала еще.
— О да, соль земли. Помер прямо на этом стуле. С тех пор его не мыли.

Эйзен молча пересела на соседний стул.

— Видите вон то колесо? – толстяк указал на ржавую штуковину прибитую к стене рядом с баром. – Его как-то принес капитан Хэдлок.
— Капитан?
— Да, заваливается вечером, весь в крови, уха не хватает, а на колесе висит оторванная рука. И говорит, мол, вот, нашел, надо повесить на стенку, как сувенир. Бармен — не этот — уперся рогом. «Нет», и все тут. Но капитан прибил-таки колесо. Головой бармена.
— Капитан чего?
— Он автобус водил. От космодрома.
— Богатая у вас тут история.
— О да, и я всю ее помню. Я что-то вроде местного историка. Историк Бульвара, так меня зовут.
— Все тебя зовут Боуи. – заметил, не поднимая глаз, бармен.
— Тебя не рассказывать создали, а наливать, — огрызнулся самозванный историк.

[бармена действительно создали алкогольной корпорацией на планете Эназа. Все представители этой расы отлично знали любые коктейли и всегда внимательно слушали, иногда выдавая важные и скромные мудрости, помогающие постояльцам. По фиднету даже шел сериал про них]

— У меня программа, парень. Я должен делиться информацией, хочу я того, или нет. Работа такая.
— Так что еще тут интересного есть? – поинтересовалась Эйзен.

Боуи на секунду задумался, рассматривая свой мутноватый напиток.

— Пожалуй, это все. Не самое интересное место, если честно. Но сам бульвар очень известен-
— Прости, бульвар?
— Да, Геометрический бульвар, он тут рядом. Там много известных людей похоронено.
— Похоронено? Или они просто там умерли, и никто так и не смыл за ними?
— А что у вас с глазом? – резко сменил тему Боуи.

Каждый раз, когда спрашивали про глаз, она невольно трогала закрытое веко.

– Да так, неудачное свидание с одним демоном. Целовался он хорошо, но рога вечно лезли, куда не надо.

И каждый раз придумывала новую историю.

Боуи посмотрел в зеркало за барной стойкой. Там отражался весь бар, в том числе и сладко похрапывающий ярко-красный демон, воткнувшийся рогами в столешницу [демоны обычно страдают последней стадией алкоголизма. Они очень расстроились, когда Ад все-таки явился на Землю, а все люди улетели].

— Больно было?
— Не, он потом поцеловал бо-бо, и все стало хорошо, – Эйзен опять залпом осушила стакан и, глядя как плывет стены перед ней, поняла, что местный алкоголь покрепче своего собрата с восточного побережья.

Эйзен потом еще вспоминала какую-то странную цепочку событий, размытую и пахнущую плохим одеколоном. Под ногами хрустело стекло. Все качалось и плыло. Темнота на ощупь напоминала пожеванный бархат. Кто-то шел рядом и постоянно разговаривал.

— А еще я собираю фильмы, представляете? Они редкие и дорогие, но я знаю места. У меня даже техника есть, для просмотра. Я люблю фильмы. Даже свой сценарий написал.
— Сффеффаий? – переспросила Эйзен, рефлекторно уклоняясь от особенно вонючего адвоката.
— О да, полностью оригинальный. Он, конечно, никому не нужен. Но, как эксперимент, я его написал и храню.

Дальше все заволокло туманом. Последнее, что она запомнила — запах сосисок и светящуюся вывеску с лошадью-мутантом.

Эйзен любила выпить и могла спокойно перепить мужчин вдвое больше себя. Но местная выпивка, вкупе с местным же воздухом и пустым желудком, дала убойный эффект. Организм, пораженный таким нечестным приемом, никак не мог прийти в себя. Казалось, все тело решило — все, хватит это терпеть, — и отправило мозг в отставку. Где тело нашло новый мозг, и кто теперь будет катать старый в мясном лимузине с длинными ногами, Эйзен никто не рассказывал. Наконец ей удалось почувствовать собственные волосы. От волос пришли вести про головную боль.

Голова трещала так, словно Робертс жила месяц с искусственным глазом, не вынимая его. Ну, хоть голова все еще содержит мозг, заверила себя Эйзен и подала питание векам. Это оказалось огромной ошибкой, так как первое что она увидела, оказалась довольная физиономия какого-то дальнего родственника Зеленого Джонни. Этот оказался фиолетовым и противно светился изнутри, будто проглотил светильник. До таких важных отделений как «Речь», «Движение» и «Мысль» питание еще не дошло, поэтому оставалось только терпеть Фиолетового Джонни, вгрызающимся внутренним светом прямо в сетчатку.

— П-р-и-в-е-т! – произнесло желейное чудо.

Наконец, на внутренней приборной доске рядом с надписью «Моторика» загорелась лампочка, и Эйзен вяло шлепнула местного Джонни по щеке. Рука немного увязла и осталась безвольно висеть, прикрепленная к телу женщины за плечо. Джонни скосил глаза на руку, после чего улыбнулся еще шире.

— Э-т-о в-ы т-а-к з-д-о-р-о-в-а-е-т-е-с-ь, д-а?

К несчастью, питание в отдел «громко крикнуть «нет»» еще не поступило, а рефлексы даже не начали ремонтировать. Рыхлая, но от этого не менее твердая рука врезалась в щеку Робертс. На панели управление яростно заморгали лампочки сразу. Все готовились к эвакуации, горел противный красный свет, когда на всю мощность врубились аварийные генераторы.

— Ай.
— Привет, я Джонни.
— Издеваешься? — Эйзен понемногу начала приходить в себя. Во многом помог хлипкий шлепок Джонни. – Я знала одного Джонни. Твой брат?
— Возможно. Какого цвета?

[Зеленый Джонни и Фиолетовый Джонни происходили из расы, наделенные общим разумом и рождающиеся из Умной Массы на своей планете, тоже названной Джонни. Когда юный комок отделялся от Массы, он становился самостоятельным. Это не значит, что он становился разумным]

— Зеленого. – Эйзен, находившейся в странно изогнутом горизонтальном состоянии, наконец, удалось нормально сесть.
— Зеленый, да? Хм. Скорее всего, Джонни. Только если оттенок не ближе к изумрудному, то, скорее всего, Джонни. Веселый малый.
— Где я?

К важным отсекам мозга, наконец, дошла сенсорная информация из всех чувств сразу. В нос ударил противный запах подгоревшей яичницы, дрянной смазки, выдохшегося алкоголя и перевариваемой в Джонни проводки. Во рту ночевал привкус старой кожи и, почему-то, пластилина. Глаза резали дешевые выцветшие плакаты с обнаженными девушками и юношами самых разных рас и мутаций. Всюду горели неоновые вывески. Такое количество неона в одном месте ей еще видеть не приходилось. До ушей доносились старинные стучащие мотивы электронной музыки прошлого века, с трудом прорывающиеся через дряхлые динамики.
— В «Единороге», где ж еще! – радостно оповестил ее Джонни, перестав светиться так ярко.

Эйзен с ужасом вспомнила про лошадь-мутанта. Потом, с еще большим ужасом, вспомнила про Боуи. Казалось, что ужасней быть уже не может. Тогда, не глядя, рукой она нащупала карман, где должен лежать диск. На ощупь карман оказался до противного пустым. Она попыталась схватить Фиолетового Джонни за воротник и немного увязла в его массе. Руки начало противно покалывать.

— Джонни, — отдернув руки, она стряхнула жижу. – Со мной ходил такой противный, толстый парень, где он?
— Не знаю, когда я пришел, ты сидела одна. Заказывала танцы. Заказывала выпить. Вела себя, в общем-то, как обычный посетитель стрип-клуба.
— Ох, что же вы тут пьете? – задала она риторический вопрос всему городу.
— Ну, я обычно пью специальную настойку из трав, она очень приятно нарушает некоторые химические соединения, создается такое ощущение легкости во всей массе, – спокойно ответил Джонни.

[Джонни воспринимали все происходящее вокруг с приятной прямолинейностью отчего и становились идеальными посыльными. Если только не приходилось иметь дело с закрытой дверью или стеной. Тогда они пропадали на несколько дней]

— Рада за тебя.
Эйзен быстро провела инвентаризацию: нож, деньги, глаз, очки — все на месте. Гаденыш спер только диск с фильмом. Сквозь пьяный угар до нее донеслись слова Боуи.
— Еще один любитель фильмов, – процедила она сквозь зубы. – Найду, глаза выколю!
Она резко вскочила.
– О. А вот это я поторопилась, – и снова плюхнулась в кресло.

Спустя полчаса страданий, теплого пива и разговоров с Джонни о жвачке, прилипшей к креслу, Эйзен почувствовала, что пора действовать. Правда выглядела она так, словно ее саму только что пережевали и выбросили, как потерявшую вкус. Слегка покачиваясь, скорее по привычке, нежели из-за необходимости, она проникла в местный туалет, заранее подготовив себя к случайному виду местных гениталий. И ее моментально вырвало. Прямо в идеально чистую раковину. Дыхание перехватило, выступил пот, и все тело пробила дрожь от неожиданной встряски. Моментально полегчало. Всё вокруг прояснилось. Она стояла посреди блестящего вычищенного туалета, облокотившись на раковину, и смотрела на ошеломленную уборщицу, боязливо сжимающую ведро.

— Ээээ, — улыбнулась Эйзен. – Ну, думаю, это не самое страшное, что вы тут видели, да?

Уборщица лишь фыркнула, и гордо вскинув одну из голов, покинула место работы.

— Я ошибаюсь? – спросила Робертс вслух.
— Лишь отчасти, – отозвался туалет.

Как выяснилось, голос шел не из туалета. Вернее, не из конкретного белого трона для приема самых разных отходов жизнедеятельности. Голос, электронный, искаженный и… старческий шел из-под раковины, где расположился небольшой передатчик. Скромная черная коробочка, с динамиком, микрофоном и одинокой точкой камеры. Робертс решила, что это некое подобие рации.

— Подслушиваете, как посетители справляют нужду? – спросила она в микрофон. – Не самое приятное времяпрепровождение. Хотя, не мне судить, я знаю одного любителя заниматься сексом в вакууме.
— К несчастью, мадам, это всего лишь необходимость, но никак ни важная часть моего существования, хоть и несколько скудного в эти дни.
— Вы владелец этого клуба, да? – Эйзен осмотрелась на предмет скрытых камер в потолке.
— И снова мимо, мадам.
— Мадам?
— Миссис?
— Можно просто Робертс.
— Значит мисс, понятно. Простите мне мое… вмешательство в ваш разговор с пустой уборной, но мне показалось, что я должен защитить честь дорогой Матильды.
— Матильды?
— Уборщицы. Она спешно оставила нас, когда вы пришли. Очень гордится своей работой. Ну, Матильда гордится. Генри думает, что они достойны лучшего. Я, конечно, порой устаю слушать их споры о лучшей жизни, и том, какие средства лучше подходят для уборки, простите, квази-спермы. Иногда, очень редко, они обсуждают поэзию. Хотя, признаться, я плохо в ней разбираюсь. Тем более в современной. Столько непонятных оборотов!
— Это все из-за правил эльфийских монахов, введенных несколько веков назад. – автоматически заметила Эйзен. — При правильном использовании, стихотворение способно расплавить мозг жертвы. Монахи используют сгруппированные лимерики и сонеты как легкое наступательное оружие. К счастью для нас, монахи скрывают все правила, так что обычно от их поэзии бывает лишь головная боль и стремление к суициду.
— Знал я поэтов, от их работ и без всяких правил хотелось отгрызть себе ногу.

Эйзен отсмеялась и снова уставилась в коробочку.

— И все-таки, кто вы? Или что? Вы живете в этой коробочке? – она встряхнула прибор для проверки.
— Дорогая мисс Робертс, мне так хотелось бы открыть вам свое имя, но, к несчастью, не могу.
— Почему?
— Я не помню. Вернее, помню, но не знаю. Это очень сложно. Все, что я есть, вы держите в руках.
— Что-то я совсем запуталась.
— Вы молоды, это простительно. Я? О, я старше этого проклятого города, что снова возник на том же месте. Я помню, что здесь стояло до того, как все решили покинуть Землю, хорошенько насрав ей в легкие, простите мой французский. Вы знакомы с технологией Восхождения?
— Что-то очень старое?
— Редкое. И экспериментальное. Скорее всего, если судить по вашей реакции, я стал единственным удачным образцом.
— Стойте, я что-то такое читала. В старых журналах. На бумаге. Папа хранил из-за каких-то заметок. Как же там. Вас пере… создали цифровую копию?
— Я умирал. Долго и мучительно. Меня замораживали… Вы все еще замораживаете?
— В основном ради сексуального опыта, да [рано или поздно человек учится использовать для нового сексуального опыта все, что угодно].
— Удивительно. Однажды мне предложили новый метод. Мои знания важны, важны для общества. Мое тело — не очень. Меня перенесли в мир цифр. Как оказалось, я целиком помещаюсь в этой коробочке.

Робертс снова покрутила странное приспособление в руках. Как целый разум, пускай и довольно старый, мог поместиться в такой штуке? Насколько она слышала, все эксперименты по пересадке человеческого сознания в машину закончились, когда создали нормальный искусственный интеллект, способный забить гвоздь с первой попытки и без массового истребления человечества. На заднюю стенку прибора кто-то наклеил рекламу планетарной доставки пиццы.

— Удивительно.
— Мне тоже так показалось. Я пытался работать, но это становилось все сложнее и сложнее, а потом случился Исхо-
— Выход.
— Выход слева, да, но-
— Нет, когда люди улетели, это называется Выход. Не получилось использовать «исход», какие-то проблемы с правами у католической церкви.
— Да что вы говорите?
— Да, я читала. Долго ругались, пока Церковь не запустила свою программу и не улетела, целиком, на своих ракетных соборах. Устроили целое шоу. Созывали людей, расклеивали объявления. Даже специально сделали несколько ангелов для рекламной компании. Народу собралось прилично, если судить по записям. По слухам, они до сих пор болтаются в районе Юпитера, где у них кончилось топливо. Никто не хочет проверять, что происходит с очень религиозными людьми, если их на несколько веков запереть в огромной железной банке с ограниченным количеством воздуха и еды. Некоторые строят теории, что они скоро вернутся как могущественная раса варваров. Если короче, то улет Церкви называют Исход. Все остальные: Выход.
— Поразительно! – казалось, голос в коробочке о чем-то глубоко задумался.
— Вы что-то рассказывали, – напомнила Эйзен, и про себя удивилась, как просто обращаться к программе, как к человеку.
— Да-да! До Выхода я жил режиссером. Не работал, а именно жил. Снимал фильмы. И вот-
— Фильмы?
— Да. Великое множество. По отзывам критиков, я был довольно неплох, если бы я еще вспомнил, как меня звали. Чертова программа. Все так усложняет.

В голове Робертс сработал триггер. Прочищение желудка и разговор со странным интеллектом в коробочке, а особенно упоминание слова «фильм», запустило внутри важные процессы. Настал момент действовать.

— Простите, можете рассказать потом?
— Надо бежать?
— Да, надо оторвать ягодицы одному толстячку и заставить его бегать трусцой в узких плавках.
— Знавал я одного режиссера фильмов ужасов, ему бы пригодилась ваша изобретательность. Каждый раз, одно и тоже. Зомби. Зомби. Зо-
— Зомби? – Эйзен успела остановиться, прежде чем снова увязнуть в разговоре. – Простите, но действительно надо бежать.
— Возьмите меня собой, дорогая Робертс.
— Зачем?
— Мне неудобно навязывать вас свое общество, но я не могу больше слушать предсмертные вопли местные клиентов.
— Боюсь, это не предсмерт… неважно. Только много не болтайте, хорошо?

Новый компаньон, пока еще безымянный, идеально поместился в кармане куртки. Сперва, конечно, возникло некоторое недопонимание.

— Мисс, у вас в кармане глаз. Я-то не против, но он как-то подозрительно на меня уставился.

Эйзен выругалась и переложила коробочку с режиссером в другой карман. На улице ее обдало приятной прохладой и утренним запахом города, спящего, прямо скажем, редко, в основном, на улице, по углам и подъездам. Люди и ксеносы вяло передвигались, без всякой надежды на новый день. Прямо перед клубом стояла маленькая желтая машинка, знакомо попукивая гравиколесами, а один из клиентов уже собирался расстаться с остатками денег, когда сзади подошла Эйзен.

— Привет, рогатый.

Козел хотел разрыдаться. Он уже с тоской и нежностью вспоминал те драгоценные времена, когда он развозил пиццу. Как воняло тухлой рыбой или плохим сыром. Как однажды протек жир из коробки и проел дыру в дне машины. О время, о светлое время, когда он отравился пиццей, от которой отказался один из клиентов! Сейчас он бы все отдал, лишь бы снова оказаться у старого унитаза дома. Вместо этого он снова наткнулся на страшную одноглазую женщину, лишившую его фамильного рога и стабильного заработка. Из кармана мучительницы дребезжал старческий голос.

— Позвольте рассказать вам свою историю. Нет дела важнее и приятнее, чем рассказать исто-
— Валяй.

Глава четвертая

Печальная история безымянного режиссёра, запертого в маленькой коробочке.

— Это что еще? – перебила Эйзен.
— Название, разумеется. У каждой истории должно быть название.
— Зашибись.
— А у вашей истории жизни нет названия?
— Учитывая мои обстоятельства, что-то вроде «Как выпить пива и упасть с небоскреба».
— Уникально, не спорю.
— Печальная история?
— О, да.

Я вырос в маленьком американском городке и с детства почувствовал тягу к кинематографу. Тогда я еще не знал, что это такое, и почему именно у меня такая сильная тяга к нему, но я посвятил все свои силы поиску. Я играл в театре, принимал участие во всех возможных спортивных соревнованиях, писал рассказы, просто чтобы удовлетворить свою безымянную тягу. И однажды, просто так, отец подарил мне на день рождения камеру. Простенькую пленочную камеру. Изображение было плохое, зернистое, работала она недолго и постоянно ломалась. Но когда я в первый раз посмотрел на мир через видоискатель, то сразу понял, что нашел себя.

Все лето я снимал фильмы. Все деньги просаживал на пленку. Сперва начинал с простых историй. Как ползет жук. Как восходит солнце. Как течет вода. Когда я не снимал, как по городу катаются машины, или старого механика, ремонтирующего любимый мотоцикл, то торчал в библиотеке. Я вгрызался во все книги и журналы о кино, какие только мог найти. Я учился звуку, монтажу — всему, до чего мог дотянуться. Я начал снимать истории сложнее. Про грустного молочника, что приезжал каждое утро. Душещипательная история получилась, про мечты, стремления и всепоглощающую пустоту серых будней. Или прогулки по городу, где героями становились горожане — особенно удачно получались лавочники. Я рос над собой. Кино стало моей жизнью, пленка стала моей кровью.

— Прости, но все-таки, что такое пленка? – уточнила Эйзен, рассматривая из окна ресторанчик, пока они встали на перекрестке.
— Пленка? Вы хотите сказать, что не знаете о пленке?
— А должна?
— Ах, что за тяжкое время меня окружает! – раздался странный звук, словно радиопомехи. Робертс решила для себя, что так старик вздыхает. – На пленку тогда снимались фильмы. Огромные бобины с метрами и метрами пленки. Тяжелый и дорогой процесс.
— И вы по нему скучаете?
— Разумеется. В этом важная часть процесса. Потом, когда все перешли на цифровые камеры, люди немного растерялись из-за легкости и доступности. Растворилась частичка искусства.
— Вы же понимаете, всю ирон-
— Да, я знаю, что сейчас я всего лишь набор цифр. Можно продолжить?
— Время еще есть.

Шли годы. Я набивал руку. Мой первый фильм рассказывал о непростой судьбе клоуна, работающего на ярмарке, но мечтающего открыть свой блинный ресторан [Эйзен решила промолчать и не уточнять, что подают в блинном ресторане]. И про любовь местной бородатой женщины — темная тайна о рождении, скрытая за белым гримом. Фильм, на самом деле, никто не видел. Ну, может пара человек от силы. Его нигде не показывали, но это мое детище. Полноценный, с актерами, фильм от начала и до конца. Я казался себе непобедимым.

Деньги меня не волновали и не интересовали. Во мне горел огонь, требующий рассказывать людям истории. Я не мог не снимать кино. Но деньги уже тогда пронизывали весь процесс. Правда, мне очень повезло. Я встретил самого важного человека в своей жизни – жену. Она освободила меня, дала мне возможность творить. Пока она разбиралась с деньгами, бумагами, гильдиями и актерами, я мог снимать что хотел. Стыдно признаться, но в моем сердце она потеснила мою любовь к кино. Совсем чуть-чуть, но она стала светочем моей жизни.

Благодаря ей, свет увидел мой второй фильм. Фильм про путешествие слепого горца. Горец идет к мудрецу, чтобы узнать смысл жизни, и заодно снова навестить родной город. Горца ведет мальчик-калека, не верящий в одежду. В пути горец рассказывает мальчику все тайны жизни, о каких он знал. И в конце — раскрою вам концовку, так как сомневаюсь, что пленка пережила меня — выясняется, что мальчик водил слепого горца по кругу, выжидая момента, чтобы ограбить. В самом конце, мы видим, как мужчина-калека сам отправляется к мудрецу. Очень красивая получилась картина, философская. Критика и зрители — в восторге. Мне пророчили номинации и призы. Но, как бы ни хвалили мой фильм, через несколько лет про него мало кто помнил. Пускай, он и открыл мне двери в мир большого кино.

Я снимал малозаметные для большой публики картины, почти камерные, когда мне предложили поставить свой первый масштабный фильм. Они как раз входили в моду, студии и продюсеры с руками отрывали любого режиссера и создателя, попадавшегося им на глаза. Так случилось и со мной. Мне предложили много денег, по тем временам много, и снять фильм, как они выразились «для масс».

Я искренне не понимал, что скрывается за этими словами. Все, что я снимал, я снимал для людей. Я снимал, чтобы люди посмотрели, я хотел рассказать историю, как я и говорил, меня не волновали деньги. Но я согласился, ведь плох режиссер не пытающийся расширить собственные границы сознания, не так ли? Я взялся за новый проект, засучив рукава.

И это была настоящая пытка.

Все пытались мне рассказать, как я должен снимать кино, словно я не держал камеру с ранних лет. Постоянно кто-то влезал с новыми поправками и идеями! Им казалось, что их стоит вставить, потому что какие-то аналитики и исследователи обнаружили, что так кино будет воспринято лучше. Аналитики, ха! Что они понимают в кино, в искусстве? Для них это набор цифр на шкале! Но это лишь часто проблемы. Актеры пришли не сниматься в кино, а отработать свою зарплату. Как рабочий к станку. Они играли, но не хотели быть теми, кого изображают. Один из моих актеров в свободное от фильма время снимался в каком-то телесериале. Как так можно? Кошмар.

Мне все же удалось закончить фильм. Простая история про космические перелеты, заселение новых миров. Можно сказать, я предсказал будущее человечества, но эту историю рассказывали уже десятки раз — и до и после меня. Мне фильм понравился. Несмотря на все неприятности, удалось рассказать историю, а ведь это самое главное, понимаете. Денег и зрителя фильм не нашел, и я снова вернулся к своим проектам, не завися от чужих желаний и предпочтений.

Прошло несколько лет. Внезапно, мое кино приобрело культовый статус, но меня это не интересовало. Я снимал кино, зрители его смотрели, хвалили и ругали, разбирали на составляющие, рассматривали под лупой. Меня не волновало, что именно с ним делает зритель, пока есть зритель.

А потом у меня обнаружили рак.

Я как раз снимал свою версию истории Иисуса Христа (у меня он был потомственным борцом с преступностью в мрачном городе будущего), и церковники, заранее не возлюбившие мою версию своей сказки, стали на всех углах кричать, что это кара их Бога. Я знал, что это не так, понимал, но легче от этого не становилось. Я умирал. Надо мной проводили какие-то процедуры, словно пытались воскресить с помощью монтажа плохо снятый фильм. Сил становилось все меньше. Моя последняя история так и осталась не рассказанной. Меня заморозили, жена так захотела, в надежде, что лекарство будет в будущем.

— Вы знаете, что лекарство все-таки нашли? – сказала Эйзен.
— Правда?
— Да, источник оказался неожиданным. Не лекарства. Ксенобиология. В человека запускали специального паразита, выращенного под нужды организма, и он буквально выгрызал раковые ткани. Весьма эффективно. Паразит, правда, остается с человеком до конца дней, зато никаких новых опухолей. У меня внутри такой есть.
— Боюсь, когда меня разморозили, этих ваших паразитов еще не изобрели.
— Их нашли.
— Не суть. Я очнулся, в белой комнате, на холодном столе. Меня долго обследовали, брали кровь, тыкали разными иголками. Потом сказали, что жена умерла. Умерли все, кого я знал. После меня остались лишь мои фильмы — не самое худшее наследие, могу я вам доложить. Тогда-то мне и предложили принять участие в эксперименте. Мое сознание предложили перенести в цифровую копию. Я сказал, что готов. Так и оказался в виде этой коробочки. Меня самого, мое тело, снова заморозили.
— То есть, где-то все еще есть ваше тело? Настоящий вы?
— Вероятно. Только все это в таком далеком прошлом. Я не уверен, что та лаборатория выжила, столько всего произошло.
— Но если вы такой важный, почему вы валялись в туалете стрип-клуба?
— О, очень веселая история. Когда планировалось погрузить мое цифровое «я» и других таких же, в специальный контейнер, чтобы отправить на спутник для хранения и возможного использования, интерн случайно перепутал меня со своим карманным музыкальным плеером. Так что в космосе, среди разных знаменитостей, сейчас болтается музыкальная коллекция подростка. Я куда-то закатился, затерялся. Несколько раз отключался. Меня принимали за источник музыки или за прибор для связи. В конце концов, на меня перестали обращать внимание. Прежде чем меня загрузить, ученые показали, как будет выглядеть контейнер. Не очень презентабельно, но надежно, это уж точно. Так и закон-
— Точно закончилась?
— Да.
— Отлично. Значит, хоть немного проедем в тишине.